Лия Аронович
30 октября 1936, Ярославль — 14 декабря 2023, Дзержинск
Лия Азриэльевна Аронович — поэтесса, прозаик, инженер-технолог, автор шести книг стихов и прозы и документальной книги о скульпторе Степане Эрьзе «Ракурсы. Письма об Эрьзе» (2011).
Родилась в Ярославле, окончила Ярославский технологический институт и по распределению приехала в Дзержинск, где прожила большую часть жизни. Много лет работала инженером-технологом центральной заводской лаборатории завода «Капролактам».
Помимо заводской работы занималась литературой, краеведением и археологией: участвовала в экспедициях в Средней Азии и Крыму, вела школьный археологический кружок, устраивала поэтические вечера, выпускала самодельные газеты.
Книга «Заводские анекдоты» при жизни автора не была опубликована. Это записанные Аронович разговоры сослуживцев — устная история советского производства, сохранённая через речь: профессиональный жаргон, абсурдные распоряжения, комические и парадоксальные ситуации. Фрагменты книги были нанесены на стены между картинами на выставке «Руины» в самарской галерее «Виктория», а в 2018 году дали название выставке в Музее станка кластера «Октава» в Туле.
ЗАВОДСКИЕ АНЕКДОТЫ
Преамбула
Структуру нашей ЦЗЛ определяли аналитические (аналитическая, спектральная, хроматографическая, полярографическая) и тематические лаборатории (электрохимическая, поливинилхлоридная, капролактамовская и другие). Наша, Третья, стояла особняком. Первоначально она была неорганической (хлористый алюминий, четырёххлористый кремний), но постепенно всё больше и больше превращалась в лабораторию процессов и аппаратов, и меня, молодого специалиста, перевели из цеха в ЦЗЛ, так как в неорганическую лабораторию потребовался химик-органик.
Получилось так, что нас касались проблемы самых разных цехов и производств завода (комбината, производственного объединения). Кроме своих исследовательских работ мы участвовали в пуске новых производств, курировали отдельные цеха и установки, были «скорой помощью» в авральных и аварийных ситуациях, отрабатывали технологию, разбирали ЧП.
Если в художественной литературе почти всегда звучит просьба не путать автора с героем произведения, то я не просто рассказываю «заводские анекдоты» от первого лица, но и уверяю, что каждое событие можно подтвердить отчётами, заключениями, распоряжениями, приказами по заводу — пока не сожгли архивы.
Мне говорят: сейчас! — я спрашиваю: а вчера?
Первое производство, Шестой цех (пиролиз и газоразделение)
Мне пришлось видеть, как Шестой цех висел в воздухе и медленно опускался после взрыва в феврале 60-го, и поэтому всегда, когда я подходила к цеху, у меня замирало сердце. Да ещё, предупредили меня, за этим цехом особый догляд: не дай бог, что случится, — скажут, там ЦЗЛ экспериментирует.
Просматриваю лабораторные журналы, спотыкаюсь о странную арифметику в расчётах анализа содержания аммиака в пирогазе: значение искомой концентрации на удивление стабильно, соответствует требованиям регламента, а реально, по тем же расчётам, часто составляет отрицательную величину. Сам анализ, обратное титрование, производился по прописи с немыслимыми допущениями. «Мы упростили анализ», — сказали мне лаборанты.
Делюсь своим открытием у себя в лаборатории, говорю, что и аммиаку в пирогазе взяться неоткуда, да и анализ липовый, а мне в ответ: «Докажи!» «Раскопки» в архиве явили отчёт профессора Коренмана — одного из кураторов производства при пуске завода. Главный аналитик писал (в 1943 году!): если в пирогазе почему-то и присутствует аммиак, то таким способом его невозможно определить.
Иду к начальнику Первого производства Виноградову, работающему на заводе с начала сороковых.
— Не понимаю, Николай Васильевич, откуда в нашем пирогазе аммиак?
— Понимаешь, — тихо говорит Виноградов, — мы сначала пустили газоразделение, а уж потом — пиролиз, а пирогаз получали с «Нефтегаза», из Горького, по трубе. Однажды горьковчане предупредили, что у них пошёл «кислый» газ, который они нейтрализуют аммиаком. Мы установили допустимую норму. Потом перестал идти «кислый» газ, потом мы пустили пиролиз и перестали брать газ с «Нефтегаза», потом… Подпоручика Киже знаешь?
Схема очистки метановодородной фракции была изящна и остроумна. В колонном реакторе на платиновом катализаторе в избытке водорода гидрировался остаточный этилен, при этом за счёт тепла реакции температура газа поднималась так, что в верхних царгах колонны шла полная деструкция этана. Таким образом, в очищенной метановодородной фракции по условию задачи не могло быть этилена, да и этана тоже. Старый добрый анализ на поглотительных аппаратах ОРСА со всей возможной точностью 0,1 % годами показывал отсутствие этилена в пробах. И вот в цехе устанавливают непрерывный хроматографический анализ.
Хроматограф установлен в насосном отделении, и я до рези в глазах вторую неделю наблюдаю за движением бумажной ленты и констатирую отсутствие пиков этана и этилена на хроматограмме.
Но, возражают мне на техсовете, вот если бы прибор показывал самую малую долю примеси, а отсутствие пика может быть отсутствием чувствительности прибора.
Развожу руками: как доказать, что ноль равен нулю? Ведь цех не устраивает и многовековая нулевая статистика ежечасных анализов на аппарате ОРСА! Мне говорят одно: докажи!
Моё стоическое стояние около хроматографа закончилось, когда однажды у ног моих загорелся мотор (через стенку — компрессоры с абсолютно взрывоопасным газом). Я вылетела из корпуса, пролетела вдоль него до входа в компрессорный зал — гул, бегу вдоль компрессоров до первых лаборантских столов…
— Горим!
Был выдан отчёт с рекомендациями. Анализ на ОРСА отменили через полгода.
Раз в год промывали наши многотоннажные керосиновые ёмкости. При этом часть промывных вод шла через нефтеловушки, а часть — помимо. Отчитывались количеством сточных вод за год. А рыба не знала, что сток надо делить на 12, и дохла.
Совещание в Гипрополимере.
— Мы запроектируем новые очистные на то количество стоков, которое вы нам показываете!
— А откуда вы знаете про двойные журналы?
* * *
И было два стока: один — отработанные щелока после промывки пирогаза, в Первом производстве, другой — богатый активным хлором, в Четвёртом. Мы придумали простейшую схему: две ёмкости — усреднитель и смеситель. В лаборатории определили оптимальное соотношение потоков. Наши аналитики проследили ход окисления сернистых до элементарной серы и сернокислых солей. Далее — расчёты, отчёт, проект, совещание и принятие решений. Заказали оборудование и вдруг — тишина. На наши недоуменные вопросы услышали: «Вы хотите, чтобы было сказано вслух, что эти стоки столько лет „под горку“ спускают?»
* * *
В своих дипломных проектах мы старались тщательно «обвязывать» колонны-реакторы, считая, что каждый технологический поток должен быть оснащён измерительными приборами, не забывали установить дополнительный аварийный насос, а то и лишнюю ёмкость.
В производстве всё было проще: если первоначально была установлена одна пиролизная печь с необходимой обвязкой, то с увеличением схемы (до шести печей) количество измерительных приборов не увеличилось. Как распределялась этановая фракция по печам?
— Две последние, — жаловались в цехе, — совсем не работают…
* * *
Итак, схема пиролиза этановой фракции состояла из шести печей. Однако в работе одновременно было только четыре печи, так как одну из печей каждые 10 дней приходилось останавливать для выжига кокса. Процесс пиролиза контролировали по температуре газа на выходе из печи. Для поддержания этой температуры из-за коксования в змеевиках приходилось постоянно поднимать температуру топки.
В командировке в Волгограде я обратила внимание на предложенный одним из институтов метод защиты печей от коксования. Простота и эффективность метода просто требовали воплощения: предлагалось в этановую печь дозировать небольшое количество раствора соды.
Идею встретили с недоверием. Но через несколько месяцев в Волгоград был послан гонец, а в плане мероприятий цеха появилась запись о предложении. Очередной главный инженер (одно время они почему-то часто менялись) спросил, что мешает внедрить предложение. В ответ посетовали на то, что ЦЗЛ не предоставила метод определения концентрации соды в растворе… Как бы то ни было, в корпусе срочно была смонтирована установка и назначены опытно-промышленные испытания.
* * *
За неимением других замеров стабильность температуры печи, по нашему мнению, и должна была быть показателем эффективности метода.
И вот каждое утро я иду в цех, чтобы убедиться, что температура газа на выходе стабильна, а температуру топки никто не поднимал. Проходит 10 дней, 20 — кого-то начинают раздражать мои прогулки в производство (однажды утром упала температура на выходе из печи, но заменили термопару, и всё пошло дальше как по маслу). Через два месяца у цеховиков лопнуло терпение. Печь остановили, проделали отверстие, и в змеевик кто-то просунул руку — чисто!
— Поэкспериментировали — и хватит, — сказали нам.
Закрытие производства затягивалось. Прошло пять лет. Я всё реже бывала в производстве, только в тех случаях, когда надо было разбираться с очередным ЧП.
* * *
Вот как-то сижу в лаборатории 140-го цеха и слышу: «Концентрацию соды проверила?» — спрашивает одна лаборантка другую.
— Это какой соды? Зачем?
— Да твоей, — отвечают. — У нас теперь только две печи работают, и беспрерывно, эту соду добавляем — и никакого коксования! Даже ходить на пятую печь, в это пекло, не надо!
Звоню своему начальнику:
— Сода-то работает!
— У нас же рацпредложение, — засуетился начальник.
— Какое предложение, — говорят в БРИЗе, — в цеховых отчётах даже никакого расхода соды не значится.
Первая счётная машина на заводе — у нас, в ЦЗЛ.
Начальник, мечтательно:
— Взять цеховые данные — в машину, и — оптимальный режим!
— Кто за язык тянет: данные бы, да достоверные!
Утром — тревожное сообщение: в Шестом цехе встал компрессор высокого давления. Он оказался залит каким-то полимером, почти чёрным варом. Что могло инициировать полимеризацию?
Была обнаружена одна странность — в жидкости после газгольдера, на входе в цех, кислая реакция, а сама жидкость красного цвета (так как пирогаз после очистки может захватить немного щёлочи, на входе в газгольдер периодически через утку сливают эту зелёную щёлочь; предусмотрен слив и после газгольдера). Мы немедленно начали обследование по всей пирогазовой схеме. Так как анализ указывал на присутствие азотистых соединений в таинственной красной жидкости, искали возможный источник окислов азота и возможную причину ЧП. Мы занимались обследованием, а тем временем «нехороший» компрессор вычистили, цех продолжил работу.
При обсуждении нашего отчёта услышали: слишком сложно объясняете! А ведь действительно сложно. Ларчик открылся хитро. Причиной полимеризации могла быть та самая странная жидкость, содержащая азотистые соединения, а причиной появления азотистых был… «лисий хвост». В газообразных продуктах пиролиза керосина азотистых нет. Пирогаз этановой фракции также не должен содержать эти соединения, но к этановой фракции добавляются абгазы производства изопропилового спирта, качество которых никогда не контролировалось. Серная кислота, применяемая в производстве спирта, периодически содержала окислы азота (при этом мы могли наблюдать «лисьи хвосты» над соседним заводом). Получалось, что, пройдя всю технологическую цепочку, в щелочной среде жидкости, скопившейся на дне газгольдера, идёт окисление, и эта кислота инициирует полимеризацию непредельных пирогаза в компрессоре. Мы попросили цех приглядывать за точкой, где была обнаружена красная кислота.
Через год, просматривая рабочие журналы, я увидела сразу, что в одной смене отмечено появление красной кислоты. «В одной смене?» — спрашиваю. Лаборантка со слезами отвечает: «Мы записали, а нас ругают».
Что же, раз появилась кислота, то, следуя нашей хитрой схеме, картина должна повториться. 25-й цех рядом. Иду в парк сернокислотных цистерн и вижу, что отмечено присутствие окислов азота в кислоте.
— Шестой через месяц встанет! — звоним мы главному инженеру.
— Как вы (мы!) не понимаете опасности, — кричит он, — немедленно принимайте меры!
Назавтра собираем лаборантов, начинаем обследование. Первые же анализы показывают, что прошлогодняя картина повторяется. Результаты — в таблицах на столе главного инженера, но в ответ никакой реакции, а время идёт.
В один прекрасный день повалил снег, и срочно понадобилось расчищать подъездные пути. Где взять рабочую силу? Кто на заводе бездельничает? Конечно, ЦЗЛ.
— У меня обследование, — говорю.
Получаю ответ:
— Сто отговорок, лишь бы не работать!
Решено, что с завтрашнего дня пишем отчёт.
— Какой отчёт! — кипячусь я. — Надо принимать решение, всё уже ясно.
— Опять, — вздыхает мой начальник, — нам больше всех надо!
— Но ведь отчёт — это два-три дня, а там ещё выходные…
Утром в понедельник слышу:
— Компрессор в Шестом встал.
— Один?
Керосин — по определению фракция нефти, но так как в ГОСТе 1943 года так называемый «керосин тракторный» характеризовался в основном пределами перегонки (87—297 °C), то в этот керосин давным-давно сбрасывали тяжёлые погоны крекинг-бензинов и любую некондицию, укладывающуюся в эти непомерные ворота разгонки. Но мы-то использовали керосин в качестве сырья, к тому же существовали жёсткие нормативы, и из этого разномастного керосина необходимо было получить одновременно (!) больше газа, больше кокса, больше жидких — бензола, толуола, ксилола.
Бедные колонны 122-го цеха. Приземистые. Штопаные-перештопаные, давно устарели не только морально, но и физически.
При опросе потребителей наших жидких продуктов однажды оказалось, что на одном заводе просто смешивают бензольные и толуольные фракции и используют их в качестве ароматизирующей добавки в бензин.
Мы попробовали посчитать, и получилось, что выход смешанной фракции был выше, при этом потерь меньше, а цена дороже.
Цеховики сразу отклонили наше предложение, потребовав лабораторной проработки. Мы не могли объяснить, что сымитировать работу цеховой ректификации и усреднить исходные композиции в лаборатории невозможно.
Года через полтора производственники «созрели». Появилось соответствующее рацпредложение, где в списке авторов в самом конце стояли наши, ЦЗЛовские фамилии.
— Отрезать будет просто, — мрачно пошутила я.
Через несколько месяцев Министерство разрешило производству одну неделю в месяц работать по нашей схеме (толуол — продукт стратегический, и Министерство не могло себе позволить отказаться от ответственной номенклатуры, хотя количество, а главное качество нашего толуола было несопоставимо с качеством толуола нефтехимиков).
Отправляюсь на две недели в цех для авторского надзора за технологией, а главное — для проведения сравнительных балансов.
Кажется, всё просто: если за три недели работы цех выпустил столько-то продукции на такую-то сумму, при этом отходов и потерь было столько-то, тогда за четыре недели соответственно продукции выпустили бы на четверть больше, а экономический эффект — разница реальной и расчётной стоимости. Но оказалось, что эти расчёты не соответствовали производственным: в цехе считали плановую прибыль за месяц (наконец-то выполнили план!), и только то, что осталось «сверх», и считалось эффективностью предложения.
Звонок. Мой начальник сообщает свежую новость: оказывается, мы не авторы предложения, а вот директор завода — автор. Пришлось поднимать старые расчёты…
В ведомостях на вознаграждение за рацпредложение я увидела и получила на одну копейку больше директора.
122-й шёл к закрытию, но работал до последнего. По-прежнему несколько цистерн лёгкого масла в год отправлялись по некоему секретному адресу. Завод предупредил этих потребителей о грядущих переменах.
При этом нам, лаборатории, пришлось проработать возможные варианты замены: сравнить наши фракции с аналогичными с соседнего «Нефтегаза», рассмотреть возможность купажа. Получили ответ: «Не позволим закрыть важное для страны производство! Не проводить же из-за вас (нас!) опытные испытания!»
А цех пока работал.
Однажды пошёл сбой качества этого самого лёгкого масла. Пришлось играть в «чёрный ящик»: в цехе пиролиза, на линии жидких продуктов не было даже точки отбора проб, а в регламенте указывался более чем широкий диапазон температур пиролиза. Отклониться от такого регламента было бы трудно. Я засела за графики, сравнивая реальные температуры пиролиза в разные месяцы работы цеха. Оказалось, что, не выходя из рамок регламента, ранее температуру держали в основном на верхней планке допустимого диапазона, а теперь (экономия!) спустили на нижний уровень.
После долгих споров — и в лаборатории, и в производстве — мы предложили цеху поднять температуру пиролиза. Учтя промежуточные объёмы, рассчитали, когда жидкие в товарных резервуарах обретут необходимое качество.
Звонок из цеха:
— Верни журнал регистрации температуры пиролизных печей! Мы его сожжём!
«Со временем луна украсится дырой. Дыра эта будет принадлежать англичанам» (финал «Летающих островов» Чехова).
Амбар
Оказалось, что аварийный амбар — огромная зацементированная яма, устроенная в сороковых для аварийных сливов нефтепродуктов, — принадлежит мне.
Предписание пожарных гласило: немедленно ликвидировать амбар.
Гениальная идея моего начальства — использовать многотонные залежи гудронов.
По абрису отправляюсь на край завода в поисках амбара. Навстречу — люди странного вида в «скафандрах»: это были чистильщики цистерн, на ходу снимавшие свои противогазы. Ближе к амбару, слева и справа от тропинки, обозначились какие-то неизвестные жуки и трава — густая, серовато-коричневая, какая-то незнакомая. Потерянный мир!
Амбар был залит дождевой водой и, как я понимаю, содержимое его щедро пересыпано песком. Значит, отобрать представительную пробу из амбара весьма проблематично — не перемешаешь же эту массу, а состав её вдоль и поперёк весьма неоднороден. Неоднозначен.
Докладываю ситуацию. Предлагаю связаться с асфальтировщиками — использовать массу из амбара для «пролива» дороги перед укладкой асфальта. Но моему начальству жалко — столько добра пропадёт.
Посылают меня в некий институт, который предлагает технологию переработки гудронных ям. Спрашиваю:
— Как пробу технологическую отбирали?
— Так ведь у берега зачерпнули, — с улыбкой отвечают мне.
Через год амбар потихоньку превратили в свалку.
Как мы закрывали 122-й
Наконец-то цех ждёт закрытия. Уже построен пиролиз в Кстове, уже аппаратчикам и лаборантам ищут новые рабочие места. Заранее, за полгода, мы разослали потребителям зелёного масла письма-предупреждения о грядущем закрытии цеха, но никаких ответов нам не пришло.
30 декабря, а не 25, как обещали, цех закрывается. А 5 января разразился грандиозный скандал, на всю Россию.
— Я что, — кричал министр, — должен все лакокрасочные заводы из-за вас (нас!) позакрывать?!
За три дня до закрытия привезли и начали срочно монтировать заказанный года три назад холодильник. На недоуменные вопросы отвечали: выполняем заявку…
Ближе к весне цех взрывали. Мы стояли в оцеплении вместе со старыми рабочими. Многие плакали.
Сульфон
Первый знак качества у нас на заводе был присвоен изопропиловому спирту. И сразу начались проблемы. Химпром требовал, чтобы весь объём выпускаемого спирта был со знаком качества. «Но, — возражали мы, — разобраться бы с ограничениями потребительскими: в конце концов, кисти можно мыть и 99-процентным спиртом, а 100-процентный много дороже». Но Химпром был принципиален.
Повысились требования к монохлорамину, и то, что на обеззараживающие свойства препарата не влияет присутствие трёх процентов примеси, дела не меняло.
Пришлось пристальней приглядеться к этим процентам. Исследования в лаборатории — кураторе 40-го цеха — привели к ошеломляющему результату: примесь, как оказалось, состояла из сульфона, над синтезом которого бились десятки лабораторий во всём мире, и главной трудностью при этом было разделение изомеров. А у нас, совсем в другом процессе, получался сульфон, готовый к дальнейшим преобразованиям.
Были определены принципиальные условия выделения продукта, получено авторское свидетельство. Работа перешла в нашу, Третью лабораторию для отработки оптимального метода выделения заветных трёх процентов и выдачи данных для проектирования.
Экстрактором служила сорокалитровая мешалка. Уточняли параметры, проверяли возможность неоднократного возврата растворителя, разобрались с влиянием щёлочи, используемой при синтезе монохлорамина (оказалось, что часто на синтез поступает щёлочь с неконтролируемой добавкой так называемых вторичных щелоков, при этом, если неорганические примеси в щёлочи жёстко ограничены требованиями ГОСТа, то никто не догадался контролировать и ограничивать примеси органики, реально опасные при дальнейшем использовании этой щёлочи). И вот у меня в руках килограмм чистейшего в мире сульфона. Несложная схема позволяла полностью извлечь сульфон из раствора амида. Оставалось просчитать промышленную установку, смонтировать и пустить её в производство.
Неожиданно наши отчёты и предварительный проект на несколько лет исчезли. За это время в нашей лаборатории нашли возможность так повернуть синтез монохлорамина, что содержание сульфона в нём увеличилось до 15—17 % (парадокс: синтез с увеличением «вредных» примесей). По этой работе была защищена диссертация. А проектировщики молчали.
Однажды нас вызвали в Гипрополимер и строго спросили, почему в нашей работе не рассмотрены экологические проблемы. Мы не поняли, о чём речь.
Оказалось, что, так как сульфон у нас в стране не выпускался, то и цены его у нас не было, а в нашей схеме затраты на извлечение этого почти побочного продукта минимальны. Союз покупал сульфон за рубежом, но с некоторых пор нам перестали продавать его (стратегическое сырьё!).
Тогда, чтобы «создать цену», доблестные специалисты из Гипрополимера в нашей схеме исключили возврат растворителя, включив его стоимость в расчёт цены сульфона и создав экологическую проблему, выбрасывая значительные количества изопропилового спирта после экстракции сульфона.
Через несколько лет у проблемы сульфона нашлись новые авторы. Тем, кто открыл и выделил сульфон, увеличил его выход, не заплатили ни копейки. В принятой технологии отстаиванием сульфон не экономили, использовали открытые центрифуги — аппаратчики травились, а новоявленные авторы гнали сульфон за границу и получали (тогда!) миллионы.
Синтанолы
Документацию по новому производству привезли к нам, и вся ЦЗЛ читала, разбирала, переводила тексты. Потом наш начальник объяснял директору, что же тот будет подписывать. Решение было принято очень высоко. И вот состоялась закупка и началась организация производства синтанолов и сульфоэтоксилатов.
От стадии подготовительной нас, конечно, полностью отстранили — кураторы-москвичи стали ездить в Италию и рисовать свои варианты схемы. По привычке (рационализация!) исключили из закупки вспомогательные установки подготовки сырья и переработки отходов, сэкономили на ёмкостях (железо — дорого!) — это много позже, загубив десяток-другой тонн продукта, нам разрешили доказать необходимость спецоборудования ёмкостей: монтажа спецмешалок, подвода азотного дыхания.
Много ляпов было в рабочем проекте производства, но нам, ЦЗЛ, наверно, досталось больше всех. Дело в том, что, исходя из практики некоторых заводов, не представляя нашей структуры и просто географического расположения производственных корпусов, проектировщики потеряли цеховую лабораторию. Действительно, в изящной итальянской схеме было очень мало промежуточных, технологических анализов, зато было невероятное количество доскональных анализов сырья и готовых продуктов. На многих предприятиях эти анализы — функция ОТК. Но! — расстояние нашего ОТК до нового производства 3—3,5 км (через железнодорожные пути, к тому же). Кроме того, значительное увеличение анализов требовало бы соответственного увеличения сотрудников да и площадей ОТК. Наших проектировщиков это не касалось, наши замечания игнорировались. А что нам делать? Сначала по нормам мы рассчитали количество «человекочасов», необходимых для проведения всех анализов, отсюда рассчитали соответственно необходимое количество лаборантов цеховой лаборатории («Кто это тебе даст столько людей?» — услышала я), далее по существующим нормам рассчитали необходимую (минимальную!) площадь (так, чтобы наши лаборанты не тёрлись спинами), потом посчитали площадь под вытяжные шкафы и столы для установки лабораторных приборов, входивших в комплект поставок. Так мы должны были доказывать своё право на жизнь.
Пришлось из красивого московского плана высвободить один кабинет, пару венткамер, туалет (одного на два этажа хватит!).
А что до лаборантов, полгода половина ЦЗЛовских работали за цеховых, в сменах, до утверждения нового штатного расписания.
Как известно, луну делают в Гамбурге, а вот «Велла — великолепны» — это у нас, в Дзержинске.
* * *
Готовим к пуску реактор сульфоэтоксилатов. Титровальный столик установлен непосредственно в цехе, и, по крайней мере для контроля при наладке режима, необходимы дежурные лаборанты, ведь анализ необходимо проводить каждые полчаса. «Что вы, — говорят кураторы-москвичи, — достаточно одного анализа в смену». «А я, — несмело улыбается итальянец, инженер-аналитик, — ровно столько проб, сколько успеваю оттитровать».
* * *
А производство было красивым! Автоматика такая, что нам и не снилась: необходимо было только следить, чтобы исходное сырьё соответствовало требованиям, а дальше работали сами умные приборы. Но как-то не привыкли у нас доверять «железякам».
— Почему, — спрашиваю, — загрубили температуру? Дельта — не выше трёх с половиной градусов!
— А мы, — отвечают, — 5 градусов держим, не 10 же!
На моё замечание, что при повышении температуры возникает опасность образования диоксанов, слышу в ответ:
— Какие диоксаны? У нас таких и в анализе не значится!
Проще убрать меня, чем диоксаны.
* * *
Тут как раз было решено продавать сульфоэтоксилаты — основу шампуней — за границу: «У нас лучший в мире продукт!» Образцы были посланы потенциальным потребителям. Получили ответ: «Не позволим Европу травить! У вас диоксанов на два порядка выше нормы!»
— Какие диоксаны? Их даже в требованиях качества не прописано.
Событие! У нас строят цех шампуней!
Уточняю: «Основы для шампуней. А мыло, шампунь и прочее у нас в стране выпускают специализированные предприятия»…
Но, как только мы запустили цех сульфоэтоксилатов, самые разные заводы (вплоть до стекольного) понакупили дешёвые рецепты и принялись выпускать шампуни. Разрешение на выпуск давала СЭС: бедному зайцу мазали ухо…
Тут уж не до тонкостей! На нашем заводе тоже стали что-то смешивать и разливать в красивые флаконы.
Предупреждаю своих: моете голову нашими шампунями — тщательно споласкивайте!
— А что, облысеешь?
— Нет, рак получишь!
60-й цех. Линолеум
Что такое протекающая крыша, к сожалению, знают все. Наша, ЦЗЛовская, давно боялась проливных дождей.
Лаборатория переработки ПВХ-материалов работала с 60-м цехом, и одной из задач лаборатории был поиск дешёвых композиций для альтернативной замены выпускаемого цехом линолеума. В лаборатории был разработан высоконаполненный материал для покрытия крыш, и предстояли промышленные испытания этого материала. Тут-то и состоялся этот разговор ЦЗЛовского механика с нашим начальником. На предложение перекрыть многострадальную крышу опытной партией нового кровельного материала механик глубоко задумался, а затем изрёк: «На крыше скользко будет!» (Я развеселилась, вспомнились великие хеломские мудрецы: они однажды баню строили в местечке — чтобы под ногами не развезлись привычные земляные полы, приняли решение настелить полы досками; чтобы моющиеся не занозили босые ноги, решено было обстругать эти доски; но чтобы на струганом скользко не было, повелели стелить эти доски струганым вниз!)
Наша крыша дождалась следующего потопа…
— Ходите тут, дышите вместе с нами у каландров всеми этими пластификаторами — цех-то горячий! Нет чтобы помочь нам хотя бы приточку наладить!..
— Помилуйте, — отвечаю, — сто лет по отчётам службы воздуха у вас свежайший воздух…
— Да, но ведь пробы всегда отбирают около открытых дверей! А где двери, а где каландры…
— А вы, рабочие, где?
— Я начальнику, что ли, указывать буду? Скажу вот, а потом, глядишь, и депремируют.
Регламент линолеумного цеха. Раздел экологии. Нас торопят: экология не в вашей компетенции, пусть с ней экологи и разбираются. Но в балансах что-то не сходится: не может быть в абгазах такого большого количества компрессорного масла (цех для своих машин ежегодно получает около тонны масла, а в конце года аккуратно сливает отработанное для регенерации; потери масла — нагар и редкие проливы).
Утром иду в Главную контору разбираться. Меня встречают строго и объясняют, что заложенные в регламенте потери масла давно учтены в общих заводских потерях, а данные переданы «куда следует».
Пытаюсь понять, как замеряют (считают) объём вентвыбросов.
— Что мне, на крышу самой лезть? — кипятится сотрудница отдела ТБ.
Замер масла в вентвыбросе — работа службы воздуха. Звоню в эту службу. Недовольный голос объясняет мне, непонятливой:
— Капель масла на фильтре, как правило, нет — пишем «отсутствие масла в выбросе».
Таким образом, нулевой результат анализа, умноженный на незамеряемый объём выброса, даёт в результате тонну потерь компрессорного масла для некоего отчёта.
(Зам. главного инженера по технике безопасности, наш бывший сотрудник, увещевает: «Давно пора бы понять, что существует потеря масла по заводу — вот мы её и раскидываем по цехам, и при чём здесь результат анализа и экономические расчёты какого-то цеха…»)
В цехе стон и плач — не продлили сертификат на выпуск линолеума: анализ показал избыток фенола в образцах. (Интересно, источником фенола могут быть красители, но плёнке с печатным рисунком продлили сертификат, а линолеум с этой плёнкой вдруг стал опасен.)
Завод на всякий случай послал срочную депешу в немецкую фирму — поставщика красителей. Немцы ответили, что выделение фенола из красителей беспрецедентно, но они посмотрят и попробуют ужесточить свою технологию.
Беда была в том, что с некоторых пор проблемы у нас решались на самом высшем уровне, а нам, исполнителям, оставалось только догадываться о каких-то делах и мероприятиях и часто исправлять последствия «мудрых решений» — такой испорченный телефон.
Качество линолеума и отдельно плёнки определяла арбитражная институтская лаборатория. Надо было разобраться в имеющейся документации. Подняв многолетние отчёты, я обнаружила опечатку в последнем. Ещё была путаница в записях: одни анализы выполнялись через три недели, другие — через двадцать дней.
Переписываю все имеющиеся результаты анализов линолеума и плёнки. Привожу всё к неким однозначным значениям и показываю все таблицы и сопоставления начальнику лаборатории.
— Так ведь никакого фенола нет, — удивляется он.
Берёт мои таблицы, идёт к начальнику цеха.
— Это что же значит, фенола нет?! — удивляется начальник цеха.
В Нижний, в СЭС, отправляется высокая заводская комиссия: начальник ЦЗЛ, зам. главного инженера и другой зам. — по качеству.
— Мы получили сертификат, — торжествует начальник ЦЗЛ. — Правда, с нас потребовали ежемесячно присылать пробы.
— Но если по закону пробы представляются два раза в год, то, — тянет меня за язык, — если каждая проба 10 тысяч, получается, стотысячную взятку дали за сертификат!
(При внимательном рассмотрении сертификат вызвал недоумение: на лицевой стороне — разрешение, на оборотной перечислены исключения, закрывающие возможность производства линолеума в полном объёме.)
Начальник лаборатории расстроен — в линолеумном цехе какие-то опытно-промышленные испытания. Оказалось, что завод заключил договор на работы по усовершенствованию качества линолеума с помощью добавок каучука. И вот специалисты приехали, каучук безо всякой обработки добавили в линолеумную шихту, в результате чего каландры не могли справиться с массой и рабочие долго мучились с получившимся «козлом». Второй опыт с меньшим количеством каучука окончился так же. На этом опытные работы завершились, а завод со своими лабораториями должен доводить метод «до ума».
— Для каучука необходима предварительная пластикация, — заикнулась я.
— Но это удорожает линолеум, — ответили мне.
Кто писал отчёты, кто кому платил деньги — нам невдомёк. Но не дремал техотдел… Однажды нам передали проект техусловий на «модернизированный» линолеум. Там было много несообразностей, которые бы специалисту и в голову не пришли. Например, в графе «сырьё» упоминается «гранулированный каучук», а в действительности это была так называемая «крошка» — рваные кусочки каучука, требующие спецпереработки.
Я отказалась визировать явную липу. «Я тебя выгоняю», — не выдержал мой демарш начальник цеха.
До сих пор непонятно, как мне удалось назавтра организовать техсовет. Правда, кое-какие данные об этой работе у меня были, ситуацию в цехе я тоже знала…
Наутро начальник цеха «заболел». Его зам предложил мне не идти на техсовет — там всё и без меня объяснят…
Собралось неожиданно много народа: техотдел, цеховики, отдел рационализации, отдел документации. Недавно назначенный новый главный инженер деловит. Требует выступлений чётких и кратких. Техотдельцы — за протоколом.
— Необходимо выделить деньги для регистрации названия новой продукции.
В ответ главный:
— Выделим, две недели на регистрацию и, — сурово, — в протокол!
— Надо выправить сертификат!
— Срочно, — говорит главный, — через десять дней должно быть всё готово. В протокол!
Абсурдность ситуации нарастала. Выступления продолжались.
— Плохо с пластификатором, — жалуется начальник 60-го.
— Это дела не касается, — парирует главный.
— У нас есть интересные наработки, — вступает начальник моей лаборатории.
— Ваши наработки дела не касаются, — обрывает главный. — Вы, — гремит он, — пришли к главному инженеру, не согласовав свои точки зрения на новое, прогрессивное. Я закрываю совещание.
— Прошу слова, — поднимаюсь я.
— Я не даю слова, — обрывает главный.
— Но я его возьму (чувствую, что голос мой крепнет). Это я собрала вас всех сюда для серьёзного разговора.
— Вы себя неэтично ведёте, — почти кричит главный.
— А эти, — указываю я, — воруют, но этично! (Техотдел чуть краснеет — Альхен! Но строчит протокол.)
Объясняю присутствующим ситуацию.
— Ну что, довольна? — встречает меня начальник цеха на следующий день. — Одна ты права, так, что ли.
Ещё через пару дней пришёл так называемый протокол: слушали о работе цеха линолеума, решили — ЦЗЛ в течение месяца должна выдать новую технологию по своим разработкам.
— И вы такой протокол будете подписывать? — спрашиваю я начальника лаборатории.
— Подпишу, конечно, ведь всё равно все понимают, что за месяц новую технологию не выдают и не осваивают.
Спирт
Любой химик расскажет вам уйму историй, как выносили с завода, как пили спирт: особо ушлые могли разорить опытную установку, чтобы снять холодильник — пригодится.
А я про наши дела…
Из Ивано-Франковска, из командировки, привожу образцы высших жирных спиртов — парафиноподобные чешуйки.
— Спирт? Такой не бывает.
— Какой бывает?
— Как-то с завода угнали бочку изопропилового — во, спирт! Вся свадьба упилась.
Пускали установку хлорекса. На третий день принимаю смену, слышу:
— Считай, что пустились: два покойника уже есть! Один, пока был жив, объяснил: увидели, что капает, и подставили…
Попросили 50 кубиков чистого керосина: ангины замучили, а все знали, что в цех, который я курирую, ежедневно въезжает состав керосина. Беру в лаборатории нужную фракцию (не выливайте!), иду к начальнику производства и прошу разрешения «на вынос».
В проходной, глядя на пропуск и мою пахучую колбочку, строго спрашивают, не спирт ли это. Отвечаю: «Был бы спирт, так бы в пропуске и написали».
В итальянской схеме получения сульфоэтоксилатов шестиметровая колонна — теплообменник. Центровку ведут наши инженеры по скорости спирта, заливаемого в трубки. Голодные глаза рабочих.
Окись этилена. Нам принесли накладную на спирт для обезжиривания кислородных компрессоров — много спирта, сотни литров.
— Так и подпишете?
— Но ведь это кислородный компрессор: капля масла — и взрыв! Изопропиловый исключается, метанолом все перетравитесь.
— Так и подпишете?
Когда у нас была куплена итальянская установка получения синтанолов и сульфоэтоксилатов, мы столкнулись с проблемой идентификации аналитических прописей и методик.
— Проверяйте ГОСТы, — требовал начальник, — готовьте заранее реактивы.
Воспитанные в почтении к ГОСТам, которые, как известно, регулярно пересматриваются, мы и не подозревали, сколько нелепиц можно там встретить (например, в методике по определению железа обнаружили такую пропись: «Образец собрать в железную ложечку и прокалить на спиртовке»). Интереснее случилось с реактивами. Дело в том, что высшие спирты, кислоты и этоксилаты растворимы только в этиловом и метиловом спиртах. Так как контроль сырья и продуктов требовал большого количества анализов, всем, подписывающим наши заявки на спирт, были подозрительны наши аппетиты, тем более что используемые реактивы тоже должны быть спиртовыми. Заказанная спиртовая щёлочь почему-то быстро покраснела. Но в препаративной лаборатории этому ничуть не удивились и объяснили, что у нас «спирт плохой» (это как-то подтвердил «органолептический» анализ наших слесарей).
Оказалось, что со склада, по инструкции, лаборатория получает спирт не по ГОСТу, а по плотности (чтоб не разбавили, наверно?). Значит, придётся спирт для лабораторных работ чистить, и я почти вдвое увеличиваю заявку на этот спирт.
На возмущение начальника цеха объясняю про «плохой спирт» и замечаю, что наша препаративная готовит спиртовые индикаторы и реактивы на весь завод.
На звонок начальника в ОТК ответили, что их дело принимать спирт и они анализируют каждую цистерну. Поинтересовались, кто там в ЦЗЛ мутит воду.
Разговор начальника с главным инженером закончился приказом последнего продолжать выпуск спиртовых реактивов на том спирте, который есть.
Может, я напрасно паникую? Но вот простейший из гостовских анализов — проба на чистоту: примеси окисляются быстрее самого спирта, и если в пробирку капнуть кислоту, то норма появления окраски (начало окисления) по ГОСТу — 15 минут, а наш спирт не выдерживал и двух. Пришлось разбираться. Действительно, на завод поступал чистейший спирт. Далее по трубе его направляли на строго охраняемый склад. Большие ёмкости склада в работе: когда спирт перекачивают в какое-то производство, в ёмкость затягивается воздух (так называемое «большое дыхание») — воздух наш, родимый, заводской. Потом в эту ёмкость подкачивают очередную порцию спирта… Что ж, поняли мы, давно пора исключить попадание воздуха в спиртовые ёмкости (подать азот), а чистый спирт заливать в чистые ёмкости — продукты окисления в остатках ускоряют новые окислительные процессы. (Как? — возмутились на складе. — Это ёмкости из-под спирта — и мыть?)
Решение по предложению принимали полгода. Для своих опытов я очищала спирт. На синтанолах приняли «простое» решение — перешли на использование в анализах метанола, это не запрещено по методикам. Правда, лаборанты травились, титруя пробы на столах: тяги под это титрование предусмотрены не были.
ДХЭ и другие цеха
— Химию надо чувствовать кончиками пальцев, — вздыхал завотделом хайфского Техниона, наш бывший сотрудник Нисневич. — У наших (ихних) студентов автоматы, компьютеры, а вот живьём, всё потрогать…
Мы трогали. Живьём. Уму непостижимо, как в крохотной будущей раздевалке Третьей лаборатории работал цветовский хроматограф — тот самый, из первых, с цветными адсорбционными колонками, продувками, примитивными газовыми индикаторами (в этой раздевалке и рождался знаменитый впоследствии институт «Цвет»).
Мы работали с либиховскими приборами, в ГОСТах 50-х—60-х точнее разгонки и анализа не было (вот разве ещё коэффициент преломления определяли). Дихлорэтан контролировали по разгонке. После очистки основное количество дихлорэтана поступало на получение винилхлорида.
Новоявленный хроматографический анализ явил парадокс — по количеству примесей ректификат оказался богаче дихлорэтана-сырца. (Из нашего 98-процентного этилена в примитивных мешалках получался 96-процентный дихлорэтан. Его промывали крепкой горячей щёлочью и направляли на ректификацию. Было отмечено, что расход щёлочи был явно выше необходимого для нейтрализации. Смущал сам факт использования горячей щёлочи. «Раскопки» показали, что в первоначальном проекте 1930 года по древнейшей, с либиховских времён, технологии для достижения качественных показателей по разгонке синтезированное вещество, как правило, обрабатывали горячей крепкой кислотой и далее — горячей крепкой щёлочью. В своё время, по некоей рационализации, обработку сырца горячей кислотой отменили, а горячую щёлочь оставили; как выяснилось, при этом примерно половина трихлорэтана («тяжёлые») омылялась до трёх «лёгких» непредельных примесей — трихлорэтилена и дихлорэтиленов.) В лаборатории, а потом непосредственно в цехе мы занялись отмывкой сырца. Заодно решали проблему проскоков хлора.
— Водой надо этот сырец мыть или слабой щёлочью, — рекомендовала ЦЗЛ.
Цех записал себе экономию щёлочи, и мы узнали, как «хорошо потрудились аппаратчики».
Получили выговор за невыполнение плана по рационализации. Маркиш не выдержал, подал заявку: «Чтобы взвесить пробирку, её надо предварительно поставить в стакан». Заявку приняли.
Опытно-промышленная установка.
Хлорекс — вещество вредное, поэтому цеховые лаборанты в цех не идут: там же вредно (их пенсионный возраст 50 лет); цеховые аппаратчики около установки не сидят: там же вредно (их пенсионный возраст 45 лет), а зачем им следить за этой установкой, если у пульта сижу я — сменный начальник установки (пенсионный возраст 55 лет): у нас всё равно не опасно и не вредно. В первую холодную ночь на установке выброс жидкого хлора. Утром на планёрке пришлось вспомнить «сэкономленный» при монтаже каплеотбойник на линии хлора. И началось! На каждом совещании я говорила одно слово: «каплеотбойник».
Запустили установку. Мы приходили в цех в порядке авторского надзора. Но на улице было тепло, и каплеотбойник застрял где-то в чертежах.
Наконец приняли решение «сделать и смонтировать!», потом соорудили этот агрегат. Монтаж откладывали (завтра утром, а что, сама будешь смотреть?).
Ночью на место, подготовленное для каплеотбойника, обрушилась стена старого, неработающего корпуса, изъеденная хлором и солянкой. Как белые кости торчали обломки фарфоровых труб. Ужас объял меня: какие же силы так противились моему каплеотбойнику?
Нашу установку огородили. Цех не был признан аварийным. Директор сказал, что всё берёт на себя. Так, наверно, до сих пор и стоит кариатидой.
В 30-м цехе трудится военпред. Однажды он раздобыл старую инструкцию и заявил, что не потерпит неправильного выполнения анализов. Ему попытались объяснить, что агрегат, изображённый на рисунке, — обыкновенный термостат, а в лаборатории необходимую температуру анализа поддерживают подачей водопроводной воды.
— Но я за вас отвечать не намерен! — гремел военпред.
И вот в лаборатории грохот — трясётся и уже не стоит на месте некая установка ростом с небольшой шкаф.
Проект цеха получения хлорекса. Трубы — тефлон в броне. Не находим узла отбора проб. Надо бы исправить, пока не поздно.
— Не-ет, — говорят нам цеховики, — всё сделаем по проекту, а потом рацпредложение — и переделаем…
(Когда под руководством немецких специалистов монтировали полученное по репарациям производство капролактама, директором завода Ю. А. Кагановичем был издан специальный приказ, запрещающий всякую самодеятельность и рационализацию.)
Сначала был титан.
По заводу ходили слухи, но, как правило, рассказывающий сам не видел, а вот его кореш (сосед, сменщик…) сам слышал. В некий цех привезли машину титана, сложили его на склад, а потом оказалось, что титана нет.
Появился приказ, где было сказано, что, так как без особой необходимости и без запроса проектировщиков цех выписал и получил несколько тонн титана, лишить начальника цеха надбавки за прогрессивные методы труда; второй пункт приказа касался кладовщицы, которая «приняла титан по бумагам, не проверив наличия и количества», — формулировка приказа была той же: «лишить кладовщицу надбавки за прогрессивные методы труда». Этой же надбавки лишили и механика цеха, «не обеспечившего должной сохранности титана».
Контрольная комиссия завода проблемой титана не занималась. Бухгалтер-ревизор, «честнейший старик», совершенно зощенковская личность, объяснил мне, что титан должна была поставить некая фирма; саму фирму мы не проверяли, а вот бумаги у них есть и с печатью.
Был ещё кабель, а потом — серебро, катализатор серебряный.
Реактор получения окиси этилена — высокая колонна, увенчанная сигнальными маячками, чтобы самолёты не зацепили. Колонна заполнена серебряным катализатором, содержащим 12,7 % чистого серебра. Периодически катализатор пересыпают, отработанный отсылают на регенерацию. И вот — случилось.
В соседний, особо охраняемый газгольдерный цех привезли и уложили в мягких контейнерах, биг-бэгах, отработанный катализатор в количестве 6167 кг стоимостью 751 830 тыс. руб. — времена были миллионные. Не прошло и года, как оказалось, что пломба складских дверей сорвана, биг-бэги разорваны, а 88,3 % катализатора испарилось.
Приказ по заводу:
1. По данным ревизионной комиссии обозначено исчезновение отработанного серебряного катализатора и подсчитан ущерб.
2. Ответственным лицам предписано сохранить оставшийся катализатор и вообще строже смотреть за веществами, содержащими драгметаллы.
3. Начальнику цеха, передавшего катализатор на хранение, премию за текущий месяц не выплачивать.
4. Начальнику цеха, хранившему катализатор, премию за текущий месяц не выплачивать.
5. В возмещение причинённого материального ущерба взыскать с вышеозначенных начальников сумму в размере среднемесячного заработка — 1 500,633 тыс. руб. и 1 051,846 тыс. руб.
Любимые лозунги:
«Все силы на экономию электроэнергии!»
Или так: «Экономь электроэнергию — увидел свет, выключи!»
«Уходя с завода, забудь всё, что знаешь о заводе!»
Никто не может объяснить, что обозначает герб Дзержинска — некая пузатая запятая, осенённая коромыслом с вёдрами. Мы тоже не сразу поняли, что это. Потом вспомнили наш КВН. Собралась тогда весёлая компания, к сожалению, совсем не умевшая рисовать. С эмблемой команды справились быстро: конечно, Диоген, конечно, бочка, из которой пятку видно, и надпись по кругу — «Говорят, что он ничего не делает, а он — думает». С эмблемой встречи было сложнее: надо было обозначить и лабораторию, и производство. Изобразили изящную реторту и верх ректификационной колонны. Интересно, сколько заплатили художнику за идею и за изображение…
ЦЗЛ
Исторически сложилось, что каждый цех на заводе имел свою цеховую лабораторию — необходимый входной контроль, вплоть до технологических проб, текущие анализы, контроль готовой продукции. ЦЗЛ, приказ о пуске которой был издан за один месяц до приказа о пуске завода, разрабатывала новые технологические процессы, методики, была «скорой помощью» на пусках новых цехов и установок, а также при ЧП. Диссертации, защищаемые нашими сотрудниками, как правило, отвечали заводским запросам и внедрялись у нас и по всей стране.
Когда на завод пришли «нефтяники», начались преобразования: вместо лаборатории — сектор (с теми же обязанностями, но другими, меньшими зарплатами; появился ещё один начальник центральной лаборатории). Что бы это значило? Нас подтянули под нефтехимическую схему. Дело в том, что пока нефтеперегонные заводы были несложны и однотипны, центральная заводская лаборатория НПЗ состояла из секторов сырья, продуктов, а исследованиями и всякими нестандартными ситуациями занимались институты в Москве, Ленинграде, Казани, Баку. Когда постепенно НПЗ стали усложняться и превращаться в нефтехимические, главным инженерам потребовалось, чтобы исследователи были под рукой, и сначала были образованы специальные исследовательские лаборатории, а потом — целые ЦЗЛ.
Мы начинали работать со Смоляном и были у него сотрудниками. Его сменил Грошев, для которого одной из главных забот было не допустить, чтобы заместитель его вдруг оказался умней и самостоятельней. Сегодняшнему начальнику ЦЗЛ (с фамилией вполне нейтральной) понадобилось в хорошее кресло посадить своего приятеля. И вот двери ведущей лаборатории, занимающей несколько комнат, украшены фамилией нового начальника: идёшь по коридору, а слева и справа — «ответственный Живодёров».
У нас появился новый начальник БТИ. Он сразу собрал переводчиц и объяснил им, что каждый перевод должен приносить производству экономический эффект. Потом он вызвал меня — редактора стенгазеты — и приказал поместить в газете его статью. Заметка была про тот же экономический эффект работы БТИ, а ключевое слово он писал коротко и ясно — «эфек».
Моя редколлегия проинформирована лучше меня: диплом истфака пединститута, почётный лектор (будучи директором Дома техники, оформлял политинформации как лекции), партийная кличка «антидюринг» — по знаменательному выступлению на семинаре в институте марксизма-ленинизма («товарищ Антидюринг сказал»).
Решили подать заметку в заводскую газету.
Но, видно, кому-то успел насолить наш антидюринг или зарплата начальника БТИ показалась мала, только вскоре перевели его заведовать техучёбой соседнего завода.
Он подошёл ко мне, шаркая калошами, и сказал: «Как же вы могли, ведь я вам пока ещё ничего не сделал».
Зловещий смысл этой фразы я осознала позже, когда этот, как выяснилось, матёрый стукач сочинил донос на одного из сотрудников (того завода), да просчитался — времена менялись, и весь завод поднялся на защиту…
Наши отчёты печатались в пяти экземплярах — сколько брала машинка, — а графики и рисунки в этих отчётах с некоторых пор полагалось размножать на ксероксе. Берёшь увольнительную, идёшь в первый отдел, и секретарша, особа с восьмилеткой, выдаёт разрешение на размножение несчастного графика. К копировщице очередь.
— Можно этот график самой перерисовать?
— Не сметь нарушать порядок!
Собираюсь в отпуск, в экспедицию. Телеграмма: просят захватить справку о зарплате. В бухгалтерии строго, почти гневно:
— Мы не даём таких справок!
— Да, но это же о моей зарплате, а не вашей! И что же делать?
— Принесите отношение начальника цеха за подписью директора завода!
Начальник цеха подписывает отношение, не моргнув глазом.
— Не кажется ли вам это абсурдом?
Отвечает, что заводские данные не должны бесконтрольно уходить с завода. Так, оказывается, самый большой секрет у нас — моя зарплата!
Пока я подписывала эту бумагу, наслушалась, как достаётся людям, которым вдруг понадобилась такая справка.
— Нужна справка, чтобы получить справку, — сокрушается главный инженер, ставя свою визу на моём отношении.
Я не знала, как надо реагировать, когда, кивнув на вполне солидного человека у кульмана, сказали: «Это — грамотный инженер».
* * *
Выпускаем первоапрельскую стенгазету. Прикрепляем несколько зеркалец: наша доска почёта. Приклеиваем чудом сохранившиеся — на папиросной бумаге! — приказы по ЦЗЛ 1946 года. Из одного следует, что «возчик с лошадью ушёл на склад и до сих пор не вернулся». ЦЗЛовцы посочувствовали лошадке и отметили, что рабочий-то день у неё был шестичасовым! Наш — семичасовой, как в любой конторе, и вообще мы — вспомогательный цех, как склад, железнодорожная станция. Время от времени в министерстве возникал вопрос о придании нам статуса заводского института. Я (про себя): «Нам хоть бы час этот, седьмой, сухим пайком отдали».
Проворовалась лаборантка. Её направили в партбюро помочь собирать деньги на фильм «Русское чудо». А она перепутала карманы.
— Сердце мне говорит, что больше трёхсот рублей я не взяла, — оправдывалась она на собрании. Народ сочувствовал.
Возмутились мои лаборанты: проворовалась, а её в аппаратчики переводят (зарплата аппаратчиков выше, чем у лаборантов). Выясняю. «Нет, — объясняют мне, — зарплата у неё будет та же, а вот премиальные выше».
* * *
Фельетон в стенгазете: что надо сделать в ЦЗЛ, чтобы повысили зарплату?
— Надо провороваться.
И — несколько фактов.
Вызывает начальник:
— Опять много на себя берёте!
— Так ведь правда.
— А нам не всякая правда нужна!
Ваничка Бодриков
Если Глазунов у нас главный академик по живописи, Щербаков — академик по разделу исторических наук, а Иван Васильевич Бодриков — «химический» академик, то я поздравляю нашу академию.
Иван Васильевич открывает новые горизонты
Иван Васильевич — советник мэра по проблемам нашей большой химии. Предложения и разработки рассматриваются на самом высоком уровне. Отчёт о московском совещании транслируют по заводскому радио. Слышно плоховато, но понятно, что надо активно осваивать новое сырьё. Вот, например, японцы широко применяют хитозан, а это не только лекарства, но и строительные материалы, текстильные…
Начальник с удивлением реагирует на мой хохот. Да, но ведь хитозан — вещество, которое добывают из крабовых панцирей: представляете, Бодриков уже перешёл на крабовую диету, а зарплату ему выдают крабовыми палочками… Войнович тогда был у всех на слуху. Посыпались предложения: вот если наладить выпуск хитозана из крылышек колорадских жуков…
По поручению парткома Иван Васильевич докладывает нам свои впечатления от поездки в Канаду. (Поездка — по обмену, в семидесятые это была большая редкость.)
— Странное дело, — говорит Иван Васильевич, — я приехал трудиться, погружаться, изучать, а мне вдруг: зачем вам в библиотеку? Просто дайте список нужных книг, а ещё список приборов и реактивов необходимых. Нет, ни на какой склад ходить не надо — вам не за это платят… И вправду: назавтра книги стояли стопочкой на отведённом мне столе, нужные статьи с непонятных языков (английский-то я подучил) были переведены, реактивы тоже были приготовлены. Правда, один через три дня принесли, извинялись: из Японии заказывали.
Студентов у них на картошку, конечно, не посылают. Но как-то странно: эти студенты выбирают себе курсы, получают баллы, профессоров тоже выбирают… А как же планы? Посещаемость? Отчётность?
— Я думал, они там вкалывают, а на деле — то обсуждения, то симпозиум… Правда, результаты анализов вовремя, даже утром — у всех на столах… И вообще, приборы всю ночь работают. Я возмущён: как можно? Извиняются: оставить в лаборатории на ночь одного человека по инструкции не положено, двух — накладно, но все приборы защищены, заблокированы.
— А если вдруг пожар?!
— Так ведь всё равно все эти хроматографы каждые два-три года обновлять надо!
(А мы сидели и про это обновление слушали.)
— Представьте: во дворе кампуса тихо, на лужайке — небольшая каплица (это у них такая часовня), и, вижу, некоторые преподаватели туда заходят и молятся. Я им говорю: «Как вы можете?!»
— Вот об отдыхе… Вы же знаете: я турист, люблю по лесу, с рюкзачком… И вот приглашают меня на озеро — на природу, значит. Приехали: хорошо, красиво, чисто — вот только плюнуть некуда, кругом урны… Знаете, такая ностальгия!
На промышленной выставке, на ярмарке, — дзержинское представительство. Гордый обелиск из ватмана, испещрённый химическими формулами. По периметру основания — надпись: «Вложи рубль в дзержинскую экономику — получишь сто», и чёткая подпись: «академик Бодриков» (я долго искала, куда бы засунуть рубль, — не жалко).
Дзержинск, 2011